Жуков М.А.
30 сентября 1891 года родился академик АН СССР (1935), Герой Советского Союза (1937) знаменитый полярный исследователь Отто-Фридрих-Юлиус Юльевич Шмидт был редким случаем разностороннего универсального ученого, успешно работавшего в разных направлениях науки и не менее успешно сочетавшего научную и организационную деятельность. В 1913 году он окончил физико-математический факультет Киевского университета, уже будучи студентом которого публиковал математические работы. В 1917 году он опубликовал монографию «Абстрактная теория групп». После революции 1917 года Шмидт работал в советских учреждениях и в 1923 году в Наркомфине написал научную работу «Математические законы денежной эмиссии», а также принимал участие в теоретическом обосновании НЭПа.
Работая консультантом Наркомпроса он внес существенный вклад в формирование системы высшего и среднего специального образования в СССР. Существует мнение, что именно Шмидт ввел в штатное расписание научных и учебных заведений должность «аспирант», бывшую ранее лишь статусом претендента на занятие должности.
Находясь на излечении в Швейцарии Шмидт стал альпинистом и организовал в 1928 году многолетнюю Таджикско-Памирскую экспедицию Академии наук СССР, в рамках которой трое опытных немецких альпинистов совершили восхождение на пик Ленина. В 1929 году Совнарком СССР предложил Шмидту возглавить полярную экспедицию на Землю Франца-Иосифа, после чего он возглавил полярные исследования, широко развернувшиеся в СССР в 1930-х годах. В 1932 году экспедиции на ледоколе «Сибиряков», которой руководил Шмидт, впервые удалось за одну навигацию пройти Северный морской путь от Архангельска до Камчатки, в результате чего было создано Главное управление Северного морского пути, начальником которого Шмидта и назначили.
Проверкой возможности использовать для доставки грузов по Севморпути грузовые пароходы стала экспедиция на специально построенном в Дании по заказу внешнеторговых организаций СССР большом, усиленном для навигации во льдах пароходе «Челюскин», первоначально названном «Лена». Экспедиция на «Челюскине» отплыла из Ленинграда 16 июля 1933 года, но задержалась в доках датской компании-производителя для устранения дефектов. Из Мурманска во Владивосток «Челюскин» отправился 2 августа 1933 года. Всего на борту было 112 человек, включая женщин и детей – семей зимовщиков на острове Врангеля.
В ноябре движение льда в Чукотском море понесло корабль на запад, но на «Челюскине» имелось все необходимое для зимовки. 13 февраля 1934 года льды раздавили борт «Челюскина» и началась зимовка на льду.
Челюскинцы расчистили на льдине взлетно-посадочную полосу. Льдина перемещалась и точное местонахождение лагеря установить было сложно. По этой причине первый самолет прилетел лишь 5 марта. Первыми эвакуировали женщин и детей, а затем в течение месяца были спасены все члены экспедиции, после чего шторм разрушил лагерь.
В 1929 году Шмидт создал в Московском университете кафедру высшей алгебры, ставшую в 1933 году Механико-математическим факультетом, который Шмидт возглавлял до 1949 года. В 1932-1950 годы Шмидт был главным редактором одного из ведущих советских математических журналов «Математический сборник». В 1935 году он был избран академиком АН СССР, а в 1937 году создал Институт теоретической геофизики АН СССР (Институт физики Земли РАН имени О.Ю. Шмидта.), став его первым директором.
По инициативе Шмидта был начат проект дрейфующих полярных станций. В феврале 1936 года он доложил этот проект высшему руководству страны и проект был одобрен. Двадцать первого мая 1937 года самолет с сотрудниками будущей станции и частью оборудования приземлился вблизи Северного полюса, с чего началась длящаяся и по сей день знаменитая полярная эпопея дрейфующих станций «Северный полюс» (на сленге полярников: «Борнео»), очень хорошо и подробно освещенная в огромном числе публикаций, находящихся в свободном доступе. В конце 1938 года Шмидт был освобожден от должности начальника Главсевморпути, а в феврале 1939 года избран вице-президентом Академии наук СССР, став ее фактическим руководителем. После снижения административной нагрузки в 1943 году в связи с началом тяжелой болезни Шмидт формулирует новую гипотезу происхождения Солнечной системы и ее планет. Последним детищем стал научно-популярный журнал «Природа», редакционную коллегию которого он возглавлял с 1951 года и до конца жизни в сентябре 1956 года.
Жизнь Отто Юльевича Шмидта многократно и подробно описана, включая монографии серии «Жизнь замечательных людей». Мы же со своей стороны напомним забытую уже историю о том, как известная на Севере народная сказительница былин Марфа Семеновна Крюкова сочинила о нем в традиционном стиле новую былину – «новину» «Поколен-Борода и ясные соколы», опубликованную в 1938 году.
Марфа Семеновна всю жизнь провела на берегу Белого моря, в деревне Нижняя Золотица, Приморского района, Архангельской области. Сказителями были ее деды — Ефим, Василий, Гаврила, ее бабка, ее мать. Как и к другим сказителям Русского Севера, в 19 веке к ним приезжали собиратели народного фольклера и исторических былин. От матери, Аграфены Матвеевны Крюковой, опубликовано триста страниц былинного текста. В годы Гражданской войны в период оккупации Архангельской области английскими войсками совместно с формированиями «белых» Аграфена Матвеевна умерла от голода, о чем Марфа Семеновна рассказала в одном из своих сказов о тяжкой жизни народа на рубеже веков.
Марфа Семеновна прожила жизнь в бедности и тяжелых трудах. Но репертуар пропеваемых ею былин и исторических песен столь богат и разнообразен, что она по праву считается в настоящее время лучшей сказительницей Русского Севера в 20 веке. Дважды ее вызывали в Архангельск, где она выступала со своими былинами и сказами и получила не только областную, но и всесоюзную известность. Зимой 1937 года она выехала из Золотицы в Москву по командировке северного Управления по делам искусств для чего председатель сельсовета тов. Седунов лично починил ей на дорогу валенки, и она отправилась на колхозных дровнях зимней дорогой вдоль берега Белого моря. Марфе Семеновне предлагали переселиться в Архангельск или в Москву, но она не захотела уйти из родной Золотицы от берегов Белого моря. Облисполком Архангельской области назначил ей пожизненную пенсию.
В использованной книге 1938 года две строки тщательно вытерты.
Сказ «Поколен-Борода и ясные соколы»
Снаряжал-то Сталин черненый большой карабель.
Большой карабель, славный ледоход,
Садил-то на него ученых людей, людей мудрых,
Говарил-то им таковы речи:
Уж вы, добрые молодцы, ученые да премудрые,
Вы пройдите все море Ледовитое,
Дойдите до самого моря дальнего,
Проверьте все моря как следует!
Вы откройте путь-дорожечку прямоежжую,
Проглядите там, как пройти туда,
Чтоб переезд-переход был-то скорый
В ту сторонушку дальневосточную.
Говорили люди ученые да люди мудрые,
Говорил за всех Покален-Борода,
Покален-Борода - начальничек головный,
Борода у него очень длинная,
Очень длинная да очень черная,
От ветра она как волна колыбается,
При тихой погоде - ковыль-трава не колышется.
Из простых людей да был же мудрый он,
Был-от мудрый да ученый он,
Смышленный во делах же был,
Во всем-то был догадливый,
Смелость-то была богатырская,
А подвиги-то славно рыцарские.
Говорил таковы слова:
«Ой, ты гой еси, дорогой же вождь, товарищ Сталин,
Ты задал дела да очень тяжелые,
Тяжелые да очень треложные.
В эти пути-дорожечки ходили люди разные,
Ходили люди из Новограда,
Ходили народы разные иностранные,
Не могли они провести путь-дорожечку,
Не было у них такой мудрости,
Не было у них такой смелости,
Не было такого и ученьица.
Нам не страшны будут волны окиянские,
Нам не страшны будут ветры буйные,
Нам не страшны будут ночки темные.
У нас не мала дружинушка хоробрая,
Она пройдет, пробьет же льды морозные,
Ветры буйные не повредят же их,
Ночки темные не попутают».
От славного от града-Ленина,
Из той гавани карабельной,
Из той из пристани да из причальной
Отходил черненый большой карабель.
Во-первых, пошел во ближне море,
Во-вторых, пошел в окиян-море.
Тут стоял, смотрел карабельщичек бывалый же,
Он стоял, смотрел на путь-дорожечку,
В руках-то держал трубочку подзорную,
Он смотрел-то во трубочку во все четыре стороны:
Во перву стороночку восходную,
Во втору стороночку заходную,
Во третью-то стороночку во летнюю,
А во четвертую стороночку в полуночную.
Он смотрел-то, смотрел да поглядывал,
Поглядывал да высматривал,
Что впереди да ему видится,
Что позади да оставается,
Что по краям-то расстилается:
Карабель несется птицей легкою,
Птицей легкою, морской чайкою.
Увидал-то карабельщичек приметочку,
Приметочку-то – бережка крутые,
(две строки в книге тщательно стерты)
Он стоит на заставе на великой в латах богатырских,
Он стоит да высматривает,
Чтоб ни птицы пролетные, ни звери морские,
Ни волки рыскучие, ни гады ползучие,
Из чужих земель чтоб по морюшкам не прошли,
А горою не проехали.
Тут случилось-то горюшко великое,
Падала зима-то раньше сроку зимнего,
Заморозили карабель льды морозные,
Задержали тут да путь-дорожечку,
Нельзя пройти чернену большу караблю,
Не уйти-то им будет; не уехати
Не сухим-то путем, не водою.
Опускали парусы белы полотнены,
Бросали якоря новы булатные,
Клали-то сходни концом на лед,
Стали дожидаться весны красной да лета теплого.
Тут подымалась-то туча темно-грозная,
Велика невзгодушка зачиналася,
Она падала со всех четырех сторонушек,
Льдами, льдинами карабель весь заклало уже,
Стало льдом закрывать да не видать его,
Пошатался карабль да сбоку на бок,
Стал садиться карабель на дно морское,
Поверх карабля лишь ключи IШПЯТ.
Тут все люди ужахнулися,
Ужахнулися, но не растреложились,
В делах своих не растерялися:
Выгружали они кованы ларьци на льдину проходящую,
Один не соскочил младой молодец,
Будто Садко он пошел на донышко.
В одну думу все думали,
За одно да речь говорили,
Изо льду-то сделали шалаши себе,
Шалаши себе да оприютьице,
Оприютьице да обогретьице;
От снегов да от морозов приукрытьице.
Уж палаты те были не дворянские да не боярские,
Не боярские да не домы крестьянские,
Очень чудные да очень дивные,
Изо льда-то были сделаны.
Была баба на той на льдиночке же,
На руках у нее было дите малое,
Сберегли ее люди добрые,
Сберегли, не спокинули,
Уж убрали ей палату ледовую да саму лучшую.
«Ты расти, расти, дитя младое,
Дитя малое да будь удалое!
Уж не налетят ли на нас птицы летучие,
Птицы летучие от самого Кремля,
А на них-то сидят добры молодцы,
Добры молодцы-перелетчики?
Не избавят ли нас от погибели,
Не выручат ли нас из неволюшки,
Не выберут ли нас из морюшка, из холоду,
Из того ли льду из морозного,
Не унесут ли нас куда-нибудь во селеньице,
Во губернию ли, во деревни же?
Ты расти тогда, дитя младое,
Дитя младое, ледовое,
Будь счастливо, долголетное!»
Во ту пору да в то времячко
Перепорхнула вестка за реку-Москву,
За реку-Москву в каменну Москву.
Услыхали про такое великое несчастье
Народы да о-г всех земель,
Разнесли скорбну весть по всем городам
Да по деревенкам,
По всей родной земли-матушки
На всех голосах разных племеней.
Со старого да малого все ужахалися,
Отцы-матери прирастужились,
Братья-сестры призадумались,
А молоды жоны слезами уливаются:
«Есть у нас надел великая,
Надел великая - наш вождь дорогой,
Он не доведет их до погибели,
Спасет-то их повыручит, из неволюшки повыведет».
Сталин учал посреди горницы похаживать,
Белыми руками приразмахивать,
Черными кудрями принатряхивать
И удумал-то он думу крепкую.
Он призвал к себе друзей-товарищов,
Всех товарищов, соработничков,
Ясных соколов-перелетчиков,
Говорил им таковую речь:
Ой вы, товарищи, соработнички верные,
Случилося дело тревожное,
Черненый карабель у нас в гибели,
Он в гибели, во крушеньици,
Народ носит по морю на льдинушке,
На льдинушке в окиян-море!
Нужно, нужно все спасти народ,
Спасти, спасти народ, чтоб застать в живых,
В наших землях народ дорог есть,
Каждый-то у нас во вниманьице.
Уж вы гой еси, ясны соколы,
Вы летите высоко по поднебесью,
Через те ли болота жидкие,
Через те ли леса темные,
Через те ли реки быстрые,
Через те ли моря глубокие,
Выше тех ли облаков ходячих-то,
Долетите-то до моря-окияна же,
До той до мерзлой до лединочки,
Заберити народ в свои крылышка,
Поскорей перенесите, чтоб не нагнала их непогодушка
Со великими снегами, со морозами,
Перенесите их из моря да на суху землю!»
Льдину носит волнами,
Сюда-туда поворот она держит,
А люди дела своего не теряют,
Производили они ученьице великое,
Обучали друг друга все ведь к лучшему,
Будто не было перед ними смерти скорой,
Будто не было у них печали-горюшка,
У них все будто забылося.
Скоро, скоро придет да весна красная,
Как тогда пойдет да лето теплое,
А расстает льдиночка морозная.
Она вся-то вдруг развалится,
А народ погинут все в пучинt морской.
Они думали, куда птице сесть,
У окон нет-то подоконничков,
Они брали-то складны ножички,
Разгребали на льдинке место чистое,
Чтоб птица птичьих ног не замочила,
А теплых крылышков не заморозила.
Во ту пору, в то времячко
Заболел у них славный карабельщичек
Покален-Борода заболел, захворал болезнью лютою,
Он лежал, не вздыхал, не стонал же,
На всех ласково посматривал.
А лежал-то он не на кроватушке тесовой,
Не на периночке пуховой уж,
Не было подушечки в изrоловьици,
Не было у него одеяла теплого призакутаться,
Не было у него печки муравленой.
Лежал, спал на льдиночке морозной,
Вместо перинушки у него была лединочка,
Вместо подушечки ропачок ледяной,
Вместо одеялушка - снег пушистой.
Говорил Покален-Борода таковы слова:
«Вздыните головушки ко небушку,
Посмотрите за облака ходячие,
Не летят ли советские богатыри, ясные соколы?»
Воздымали добры молодцы головушки ко небушку,
Смотрели-то за облачка ходячие:
Ничего-то там не видели.
Не поверил Поколен-Борода, что так есть,
Вставал сам да со постелюшки,
Припадал к небу да ухом правым,
Борода его ветром колыбалася,
Волоса его воздымалися,
Сквозь рубашку тело видится.
«Чую, чую я, что шум шумит,
По поднебесью птица крыльем машет,
Крыльем машет, будто струна брычит,
Аль во болезни, во сновиденьици
Мне прислыwалось да привиделось?»
Уж не много тут время миновалося,
День идет ко вечеру,
Солнце катится ко западу,
Загудела, зашумела птица прилетная,
Птица прилетная, советский богатырь, ясный сокол,
И садилась птица на то ли место чистое,
На чистое место на ровное,
Птичьих ног своих не замочила,
Теплых крылышков не приморозила.
Ясный сокол по льдиночке похаживает,
Дубиночкой льдинки поколачивает,
Меховой кафтан на распашонку держал.
Ясный сокол начал выговаривать:
Прилетел я к вам из каменной Москвы,
Из каменной Москвы, со башни славной, со кремлевской,
Забираю всех-то вас под крылышка,
Унесу-то вас во селеньице,
Во селеньице, на суху землю.
Во-первых, возьму дитя малого,
Во-вторых, возьму баб же всех,
Во-третьих, больнеrо возьму да карабельщичка,
Карабельщичка да славна богатыря,
Во-четвертых, уж я всех заберу с собой,
Не спущу я вас черным воронам на карканье,
А белым медведям на растерзаньице».
Спустился Поколен-Борода со крылечка со хрустального,
Со хрустального да со ледового,
Из своего-то ледяного шатра да разбитого,
Выходил-то на вольный белой свет
И говорил-то он таковы слова:
Ай же ты, молодец ухватчивый,
Разве на земли то стало тесно ам,
Разве небо стало низко вам?
Большое-то спасибо за спасеньице,
За спасеньице, за великое сохраненьице,
Только не честь будет молодецкая,
Не заслуга будет богатырская,
Когда я сам на первых крыльях улечу отсель,
Мне-ка нужно приостатися,
Мне-ка всех да спроводить-го нужно,
Улететь должон последним я,
Это такие у нас обычьи водятся,
А я помешкаю немножко -
Дак все поправится».
Сказал слова да и повалился же,
Больше не мог с силами боротися,
Тут взяли его добры молодцы в охапочку,
Положили его птице во крылышко.
Во-первых, забрал дитя малого,
Во-вторых, забрал всех жонок ледовых,
В-третьих, забрал больнего карабельщичка,
Всех кушаком по белым грудям привязывали
Ко крылышкам, ко перышкам птицы-сокола,
И полетела птица высоко, по поднебесью.
Тут налетали-то без счету ясны соколы,
Ясны соколы, славны птицы перелетные,
Они забрали весь народ оставшие,
Уносили их под облака.
Они мало ли, летели, коротко ли
Середи окилну, ссреди ледового,
Они мало ли, много ли летели поры-времени
Через те ли облака ходячие,
Через те ли леса темные, высокие,
Через те ли болота жидкие,
Через те ли реки быстрые,
Через те ли моря да глубокие.
Прилетели они в каменну Москву,
На пути, на дорожечке нигде не останавлялися,
В каменну Москву, к самому Кремлю
На славу, на прекрасну Красну площадь.
Развязали ясны соколы кушаки от них ременчаты,
Выпускали спасенных из-под крылышков.
Тут встречал-то их народ из разных племеней,
Из разных племеней, из разных земелюшек.
По всем славным улицам по московским
Шел народ со старого до малого,
Шел народ со знаменами,
Со прекрасными со цветами,
Проливали слезы горючие от радости
Отцы-матери, братья-сестрицы, у иных-то молоды жоны.
Встреты были очень чудные,
Очень чудные да очень дивные.
Из тех ли ворот из кремлевских же
Выходил же тут сам Сталин-свет,
Сам Сталин-свет со работничками,
Шел-то он по площади по камешкам,
С ноги на ногу по-военному переступывал,
Хромовые сапожки его скрыпали,
Со веселою улыбкою он встречал гостей,
Он встречал гостей да целовал-то всех.
Во-первых, целовал дитя малого,
Дитя малого, ледового,
Во-вторых, целовал Покален-Бороду,
Покален-Бороду, карабельщика больнего,
Во-третьих, целовал ясных соколов,
Ясных соколов, геройских перелетчиков,
Во-четвертых, обнимал всех спасенных же.
Тут пошло-то пированьице,
Веселое гуляньце
По всем землям, по земелюшкам.
А та лединочка, она плавает,
По окияну по седому она носится,
Никогда эта льдина не растаивает,
По той лединочке ходят-гуляют медведи белые,
Они ходят и дивуются,
Да это не чудо да не диковина:
Дальний Восток - дорожечка не ближняя,
Кривой ездой ехать ровно три года,
Прямой ездой ехать нонче тридцать дней.
Славному ледовому окияну на тишину
Всему советскому народу на воспоминаньице,
От него пойдет на пропеваньице,
А ясным соколам да славным карабельщикам.
Им славы поют,
Им награда
Да честь великая!
